Книга детства

 

Embed or link this publication

Description

Эта книга рассказывает о жизни глухой тверской деревушки в трудные послевоенные годы. В ней ничего не придумано, ничего не прибавлено – я писал только то, что сохранила моя память. Я люблю работать на земле: копать, косить. Это, наверное, передалось мне о

Popular Pages


p. 1

Евгений Ступкин Книга детства Вышний Волочек 2015 1

[close]

p. 2

Моим внукам Жене, Егорке, Гаврюше, Ксюше, Софийке, Таисье и Ярику ББК 84(2Рос=Рус)6(Кр) С88 ISBN 978-5-903791-39-5 Ступкин Е.И. С88 Книга детства. Под общей редакцией Е.И. Ступкина. – Вышний Волочёк: Ванчакова линия, 2015. – 112 с., 93 илл. © Е.И. Ступкин, 2015 © Издательство «Ванчакова линия», 2015 © Ржевская типография, 2015 2

[close]

p. 3

Вступление Эта книга рассказывает о жизни глухой тверской деревушки в трудные послевоенные годы. В ней ничего не придумано, ничего не прибавлено – я писал только то, что сохранила моя память. Я люблю работать на земле: копать, косить. Это, наверное, передалось мне от многих поколений предков-крестьян. Занимаясь изысканиями в архивах, я добрался по некоторым линиям своей родословной до пятого колена. Мои предки владели разными необходимыми на селе ремеслами и рукоделиями: прадед Иван мастерил звонкие горшки и кринки; прадед Василий строил избы, сараи да гумна; дед Павел шил для всей округи овчинные полушубки, кепки-восьмиклинки, штаны и рубахи; дед Петр гнул колеса к одрам и телегам; отец тачал сапоги и занимался пчелами, прабабушки Анна и Анастасия, бабушка Фиёна и мама ткали, пряли, вязали. И еще все мои предки крестьянствовали, все без исключения трудились на земле. Я успел многое застать из того, как жила деревня в старину: в год моего рождения, в 1947 году, умерла наша соседка, жившая в курной избушке, топившейся еще по-­ черному; на Самсоновой ладони молотили цепами рожь; мужики вручную крутили на улице веревки, на высоких козлах трехручной пилой готовили из свежесрубленных лесин байдак; мама на ткацком стане ткала пестрядину, из которой шила потом рубахи; жали серпами рожь, теребили руками лен, давили на ручном прессе масло из льняного семени, мололи на ручных жерновах зерно... Так жила деревня до нас и сто, и двести лет назад, детство мое и моих сверстников проходило так же, как и у наших родителей, дедов и прадедов. У детства свои мерки, свои ценности, свои законы и герои. Но и нас обжигали бушующие среди взрослых беды, и на нас ложилась своя доля повседневных крестьянских забот. Сегодня места, где прошло мое детство, почти обезлюдели, заросли лесом поля. Деревню моего детства уже не возвернуть, она останется только в нашей памяти да в наших книгах. Но село, конечно уже в другом обличье, обязательно возродится: земля не может пустовать вечно. Евгений Ступкин, член Союза писателей РФ 3

[close]

p. 4

Деревенька моя Бывший Весьегонский уезд считался в Тверской губернии глухим медвежьим углом, а наша деревня Поповское, стоящая на самой границе с Ярославской областью и отделенная десятками верст от ближайших крупных сел и поселков, получалась совсем уж дремучим затерянным местом. Насчитывалось в нашей деревеньке всего около десятка домов, разбросанных без всякого порядка на берегу небольшой речушки Болонинки. Сразу за речкой на высокой длинной гряде большое, почти километр, село Болонино. На другом конце села, в его культурном центре, располагались начальная школа, лавка и церковь. Болонино, вероятно, от «болоно» – так в наших местах называли шишку на голове, на месте укуса или удара, а здесь это слово обозначало «высокое место». Особенно крутой склон к речке – обрыв, на котором не росла даже трава, находился за церковью. Это постоянное место детских игр мы звали Глинницей. Деревеньку нашу с трех сторон окружали поля, а с юга протекала Болонинка. Самой дальней от реки стояла изба бабушки Фиёны и деда Павла, а следующей – наша. Между домами располагалась общая для двух хозяйств усадьба. Улицы, хотя бы одной, в нашей деревне не существовало вовсе. Траву в начале лета, правда только на силос, косили в самой деревне. Совсем маленьким, лет, наверное, трех-четырех, я помню уже нежилые, без дверей и окон дома: Лябин, большой, со светёлкой, стоящий через дорогу, ближе к речке; второй, напротив нашей избы, – совсем небольшой домишко бабушки Евланьи, да еще Фитилилов — недалеко от дедушки Павла. Тогда о какомто подобии ряда еще можно было говорить, да и то с натяжкой. А когда через пару лет все эти ветхие постройки разобрали, то деревня стала такой, какой она и оставалась всё мое детство и отрочество – до 1963 года, когда после восьмилетки я уехал учиться в лесной техникум. 4

[close]

p. 5

Печка-матушка В деревенских избах печь главенствовала в доме: она круглый год обогревала и сушила избу, она и болезни правила, и баней служила. В печи готовили пищу и для себя и для скотины, на ней спали... И всё это она – «печка-матушка», как называл ее мой отец. У деревенской печки даже фундамент строился свой, отдельный от дома. Клали печь, точнее сбивали, из самодельного сыромятного кирпича. Потом постепенно протапливали, прокаливали, и получался единый монолит, который уже не брало ничто: ни вода –­ в печи всё семейство и мылось и парилось; ни время ­– служила она хозяевам, пока стояла изба, и нередко возраст печи переваливал за сто лет. Отец, приходя с работы, сразу забирался на печь греть поясницу и ноги. Целый день на улице, да в стужу, – к вечеру фронтовые раны начинали серьезно беспокоить. Ребятишек тоже частенько отправ- ляли на печь, когда загоняли с улицы домой. А если приболел, прозябнул на морозе, особенно в ветерок, – дома горячего молока или чаю с медом и на печь, под ватное одеяло, а еще лучше под шубу. Прогрелся, пропарился – слезаешь с печи как новенький. Каждый выросший в деревенском доме, около печки и на ней, всю жизнь помнит и хранит ее благодатное, живительное и ласковое тепло. У этой печки моя мама обряжалась больше 40 лет 5

[close]

p. 6

Первая фотография Фотографий моего детства имеется всего две. Первая из них, дошкольная, сделана в августе 1953 года. Вторая – летом 1957-­го, когда я закончил второй класс. Потом фотограф приезжал в нашу деревню еще и летом 1960 года, но я как раз лежал в больнице. Мастера этой профессии добирались до нашей деревеньки редко. Причина проста: до железной дороги 22 километра и едиственный транспорт — лошадь, запряженная в телегу или сани. Зимой по хорошей дороге доезжали до станции зимой часа за три, летом — за 3,5­– 4, а весной и осенью, по непролазной грязи, уходило чуть не вдвое дольше. Что касается сообщения с городами Красным Холмом и Весьегонском, то 70 верст, отделяющие наш колхоз от них, преодолевали на гусеничном тракторе целый день, а по бездорожью еще и часть ночи прихватывали. На единственной в колхозе «Вперед» полуторке иногда получалось еще дольше. Но и на тракторе и на машине ездили в города только по крайней нужде. Так что оставался один путь добраться в нашу глушь — железнодорожная станция Овинище-1. Поселок Овинищи служил райцентром примерно до 1955 года, то­есть половину моего детства – я и родился в Овинищенском районе. Туда наш колхоз сдавал все поставки государству, для чего на станции работали приемные пункты: Заготскот, Заготзерно, Заготсено; возможно, существовали и еще какие-­ то «заготы». Первый приезд фотомастера случился в августе, когда устанавливалась самая хорошая дорога. Сначала он работал в селе, потом перебрался к нам. Пока он выполнял зааказы в Болонино, наше Поповское готовилось к «фотосессии», как к большому празднику: одевали самую срядную одежду, причесывались. Мне тоже надели новую рубаху и свитер, причесали волосы. Не нашли только Вовку, который уже успел убежать на улицу. Место для съемки выбрали у Кондратьевой избы – напротив глухой, без окон стены, выходишей на улицу. Мастер установил аппарат на треногу, долго его регулировал, потом объяснил, кому, где и как встать. Когда уже подошла очередь сниматься нашей семье, отыскался и Вовка – в своем обычном уличном наряде: драном древнем пальто нараспашку, рваных штанах и босиком. Так его и сфотографировали, только, чтобы скрыть заношенную до дыр рубашку, 6

[close]

p. 7

застегнули у пальто верхнюю и единственную пуговицу – она потому и сохранилась, что никогда не застегивалась. Меня из-­ за старых с огромными заплатами штанов – новые мне сшили только через год, к школе – поставили во второй ряд. Когда все приготовились, фотограф, взявшись за крышку затвора, строго сказал: «Всем смотреть сюда, сейчас вылетит птичка». Потом снял крышку с объектива, сделал ею быстрый круг в воздухе и снова надел. Но птичка не вылетела... Я потом еще долго пытался выяснить, почему же она так и не вылетела и куда делась. Через десять лет, после поступления в техникум, мне купили мой первый фотоаппарат «Смена-2», и с лета 1964 года семейную фотолетопись я стал вести уже сам. Август 1953 года. Вовка, я, мама, сестра Шура 7

[close]

p. 8

Зимнее утро Самые мои первые детские впечатления связаны с зимним утром. Зимой в морозы мы все трое: я и мои старшие, сестра Шура и брат Вовка, – спали на печке. Мать с отцом ночевали внизу, на единственной в доме кровати. Шурка из ребятишек встает раньше всех – в 1948 году она пошла в первый класс, – а мы с Вовкой лежим до победного, пока мать не протопит маленькую печку и в избе станет теплее. Большую печь мама затапливает рано, когда мы еще спим, и в первую очередь ставит Мамкин фонарь подогревать воду для молоденьких ягнят и теленка. Накинув заношенную до заплат фуфайку и сунув на босу ногу валенки, идет обихаживать* скотину: поит корову Цыганку и овец, кладет всем сена – овцам отаву*, а Цыганке покрупнее. Потом доит корову. Возвращаясь из хлева, мама приносит с собой целую волну холода, запахи сена, парного молока и навоза. Процедив молоко и разлив половину его по кринкам, а остатки в большую старую кастрюлю для теленка, принимается готовить картошку. Лезет за ней в подпол, и, когда открывает каржинку*, оттуда тянет затхлостью, застарелой сырой гнилью и подбродившим медом. С собой она берет фонарь, с которым ходит к скотине, и вместе с ней от фонаря по стенам двигаются огромные причудливые тени. Мы с Вовкой уже не спим, но лежим тихонько. Печь понемногу нагревается и нам становится всё теплее под стареньким лоскутным одеялом. Кроме него и ветхой одежды, никаких постельных принадлежностей на печи нет. Рядом в уголку квашня, от которой терпко пахнет вчерашним тестом, на плечиках* сохнут ольховые дрова для маленькой печки. Если в темноте уткнуться в эти поленья лицом, от них идет такой сладкий лесной дух, что сразу начинает чудиться лето. Вымыв картошку, мама наполняет ею два чугунка: большой, ведерный, для скотины и второй поменьше для себя – и ставит их в печь. Закончив с картошкой, затапливает маленькую печку, и комната начинает теплеть быстрее. Мебель у нас такая же, как и в большинстве домов нашей деревни: железная кровать, старенький стол, две лавки; стены чистые, ничем не оклеенные. Оклеили их, когда я уже учился в Мартынове, тогда же появились и два стула. 8

[close]

p. 9

Мы в одних рубашках – штанов в избе нам не положено совсем – спускаемся на пол. Окна еще темные, морозные узоры на них в полумраке кажутся вытканным кружевом, как на пасхальном полотенце. Из-за наглухо замерзших окон в избе сумрак даже днем – слой льда и инея такой толстый, что протаять на стекле дырку удается не всегда. В большую стужу приходится сидеть дома: латаные-перелатаные валенки, доставшиеся нам с Вовкой от старшей сестры, одни на двоих, но Вовка постарше, и мне они достаются реже. Мы получаем по кружке молока и по куску черного хлеба. Хлеб едим не очень охотно: он сыроватый и плотный да еще и царапает рот – для объема мать добавляет в него разные не очень вкусные добавки: мякину, отруби, высевки. В 1949-1950 годах жили очень голодно, хлеб в болонинской лавке продавали редко, а зерна, выданного по трудодням, едва-едва хватало до Нового года. Выкручивались по-разному: добавляли в муку отруби, мякину, иногда умудрялись украсть в колхозе немного зерна или высевок, просто обходились без хлеба – картошка, огурцы, грибы. И уж совсем плохо жилось семьям, где не было молока. * Обихаживать, отава, каржинка, плечики – курсивом выделены мест- ные слова и обороты речи, объяснение которых приводится в словарике на стр. 92-93 Рис. Л. Константинова 9

[close]

p. 10

За горохом С трех сторон наше Попоськово окружали колхозные поля. Бабушкин дом стоял самым дальним от реки, и сразу же за его огородом начиналась Прокопёлда. В 1951 году Проккино поле засеяли горохом и викой. Представьте себе: целая Прокопёлда – огромное, в тыщу раз больше мамкиной грядки поле гороха, сладкого, молочного… Правда, ходить туда запрещалось строго-настрого… Но что могло удержать голодную ребятню?! Тем более взрослые за это хоть и ругали сильно, но до ремня дело не доходило. На гороховое поле меня, четырехлетнего, без порток и в одной старенькой, с короткими рукавами рубашонке, привела старшая сестра Шурка, которой исполнилось уже 10 лет. Посадила в пахучие заросли вики и гороха и еще раз объяснила, как я должен себя вести и что говорить, если поймают. Затем вся компания разбрелась, выискивая места получше. День стоял погожий, солнечный, вокруг море нежно-голубого отцветающего гороха и душистой вики, стрекот кузнечиков, в знойной синеве неслышно хороводили стрекозы, занимались своим привычным делом разноцветные бабочки. Погруженный в эти убаюкивающие звуки и запахи, я ничего не видел и не слышал, полностью занятый «кражей колхозного добра»: зубами раздирал плотные стручки, выбирал из них сладковатые недозрелые горошины и с удовольствием ел. Кроме меня, никто горох прямо на поле не шелушил. Все старались успеть побольше нарвать стручков и скласть их за пазуху – у мальчишек подпоясанная веревочкой рубашка заправлена в штаны, а у Шурки платье тоже с пояском. Колхозное добро в те годы охраняли от колхозников и их ребятишек специально наряженные объездчики, которым ставили за это каждый день по целому трудодню. 1951-1952 годы остались для деревенских жителей как самые тяжелые и голодные. Позарившихся на колхозное добро жучили шибко, спуская с виновных по несколько шкур. Поля вокруг нашей деревеньки, в том числе и Прокопёлду, охранял Сашка Мизонов. Он-то и застал нашу ораву на поле. Заметив объездчика, все, кроме меня, убежали и спрятались, а я так и продолжал срывать стручки гороха. Когда передо мной неожиданно остановилась лошадь и с нее спрыгнул мужик, я сразу вспомнил Шуркины наставления и испугался очень сильно. Сторож допросил, чей я, и привел меня, горько рыдающего, домой вместе с несколькими стручками гороха*. 10

[close]

p. 11

Закончилось это «гороховое» дело для меня большими слезами, для Шурки серьезной головомойкой, но обошлось вроде бы без ремня, а шестилетний Вовка наказания вообще избежал. А вот для моих родителей всё могло кончиться и судом**. * О Сашке Мизонове мне рассказала году, наверное, в 1995-м моя мама. А еще она рассказала, что, когда он привел меня домой, я только плакал и повторял: «Я сам, я сам». ** Указ «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» от 4 июня 1947 года: «Кража, присвоение, растрата или иное хищение колхозного, кооперативного или иного общественного имущества карается заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от пяти до восьми лет с конфискацией имущества или без конфискации». Рис. Л. Константинова 11

[close]

p. 12

Живодёров дом В чужие избы деревенские ребятишки попадали редко – разве что вместе со взрослыми. А я после шестого класса помогал старшему брату Вовке пасти овец и коз, и потому мне привелось вечерять во многих болонинских домах и почти во всех соседней деревни Крапивкино. Кормившиеся по череду пастухи обходили за лето дома всех имевших скотину. Избы эти, в подавляющем большинстве неказистые снаружи и нищие изнутри, ничем не отличались от таких же изб в густо рассыпанных по всей нашей округе деревеньках и селах. Дома побольше, многие из которых пятистенки, по переду в четыре, а то и пять окон, строились еще до революции, но большинство из них уже состарились, пообветшали – особенно оставшиеся в войну без хозяев. Другие, поновее, построенные при советской власти, сильно отличались от первых: похожие друг на друга как близнецы – как правило, в три окошка, сложенные из плохонького леса и размерами много меньше. Внутри такие «хоромы» имели одну комнату и кухню, отгороженную иногда даже не переборкой, а ситцевой занавеской. В комнате, в правом от входа, красном углу – божница, под божницей стол, над ним висячая керосиновая лампа, вдоль стен лавки (в домах побогаче встречались и стулья, но редко), справа железная кровать, слева печь. В переду, слева у занавески, – большой сундук с нижней одеждой (иногда, в старых домах почаще, шкаф или горка), на стенах, нередко без обоев, – две-три рамки с фотографиями или бумажными иконками. В старых – зачастую в полдома полати, а у печи – каржинка, служившая и входом в подполье, и лежанкой. Кухня, представляющая собой закуток размером с печку, тоже везде одинакова: стол да суница; над столом, под потолком, полица – хлебная полка; над суницей – посудная. Ларь с мукой и прочими запасами стоял в коридоре. Во время службы пастухом не удавалось побывать только там, где не держали скотину, – обычно это одинокие старики. В один из таких домов я попал еще совсем маленьким, задолго до пастушенья. В этой стоявшей на прогоне, наискосок от церкви, избе жил Живодёров Гаврила. Живодёровы – деревенская кличка, данная, видимо, в наказание за скупердяйство. Всю жизнь Гаврила прожил один – изредка приезжал только младший брат Сергей, тоже одинокий и такой же жадный. Жил хозяин в зимней половине – совсем небольшой комнатенке, размером чуть больше кухни. Печка, две лавки да стол, одно окно – убранство почти такое же, 12

[close]

p. 13

как и везде, только Гавриловы «палаты» мало походили на жилье своей запущенностью и грязью – вместе с ним в этой же каморке всё холодное время года жили несколько куриц и петух. Спал он на печи, не раздеваясь, а в холода забирался внутрь русской печки и тоже прямо в одежде. Наш собственный дом, как и избы других хозяев, державших скотину, имевших детей и круглый год, без выходных и отпусков, батрачивших в колхозе, не блистал чистотой. Большая чистота в деревенских избах случалась только по большим праздникам, в остальное время блюсти ее не очень удавалось. В доме Живодёровых и мне привелось побывать вместе с отцом – деревенские мужики иногда ходили туда играть в карты. Как только мы вошли к Гавриле, я сразу же стал проситься назад из-за тяжелого, перехватывающего дыхание запаха. Ушли мы с отцом не сразу, и, чтобы я не канючил, отец пообещал показать Гаврилову переднюю избу. И вот эта летняя половина поразила меня намного больше, чем сидящие на шестке тютиньки в зимней. Там всё оказалось необычным и до того не виданным: красивая резная дверь с бронзовой ручкой, крашеные полы, венские стулья, резная горка с зеркалами и стеклянными стенками. Я пробыл в этой чудесной комнате всего чуть-чуть – постоял буквально несколько минут у самой двери. Сам Гаврила заходил в летнюю половину крайне редко и почти никого туда не пускал. Только через 60 лет я узнал, что вся обстановка летней половины досталась Живодёровым от старых хозяев – здесь до революции жил болонинский батюшка отец Феодор Зосимовский. Живодёровы этот дом купили уже в начале 30-х годов. Точно такая же печь стояла и в каморке у Гаврилы Живодёрова 13

[close]

p. 14

Новый год В послевоенной деревне после долгого запрета праздник этот только-только возрождался. Сначала на него в начале войны 1914 года покусились лжепатриоты – как видно, дураков хватало и в те времена. Большевики же, придя к власти, и вовсе его запретили. Вернулся он к ребятне только перед самой войной, но в нашу глухомань по-настоящему так и не добрался. Хорошо помню свою первую новогоднюю елку. Случилось это событие в декабре 1949 года. Старшая сестра Шура ходила в Болонинскую начальную школу. Она и взяла меня, двухлетнего, на праздничный новогодний вечер. Чтобы не мешал, меня посадили в угол, загородили стульями... и забыли. В большой комнате с огромными окнами в самом центре стояла красивая и высокая, до самого потолка, елка, вся в игрушках, заманчиво и терпко пахнущая смолой и лесом. Рассматривал я ее долго, потом мне захотелось быть около нее вместе со всеми. Но самостоятельно выбраться из своего угла я не смог. На стоящих рядом с моей «клеткой» стульях кучами лежала одежда, и я из-за нее видел только спины взрослых да слышал голоса веселящихся у елки ребят. Пробовал звать сестру, но никто ко мне так и не подошел. Я досыта наплакался, описался с горя и уснул прямо на полу. Новый год и во времена моего детства, и сегодня – праздник в первую очередь юного населения. Полноправным участником новогоднего веселья я стал только через шесть лет после первой встречи с елкой. Подготовка к новогоднему празднику начиналась для нас с изготовления елочных игрушек – большую часть из них мы мастерили сами. Покупные, в основном довоенные, изготовленные из картона или прессованной бумаги, встречались редко. Целый месяц мы резали и клеили – материалом нам служили старая бумага да деревянные палочки и лучинки. Снежинки и звездочки самых разных размеров и форм, звери и животные, но больше всего готовилось на елку бумажных фонариков и цепей-гирлянд. Хорошо помню, с каким старанием я мастерил всё это из старых газет и тетрадей, склеивая нарезанные полоски холодной вареной картошкой. Кроме игрушек мы еще готовили праздничный концерт. Народу в новогодний праздник набивалось в наш школьный класс битком, оставалось только небольшое пространство около елки, где «артисты» читали стихи и показывали небольшие сценки. Принимали нас всех очень хорошо. Мамы и бабушки, составлявшие большинство зрителей, громко обсуждали каждое выступление. 14

[close]

p. 15

Самая же приятная часть праздника состоялась перед концертом: первоклашкам вручили подарки – по 50 грамм конфет-подушечек. Деньги на подарок собирали с родителей – по 47 коп. Заветные пакетики получили только первоклассники – «старшим» учащимся новогодние гостинцы уже не полагались. На концерте я выступал несколько раз: читал стихи про Новый год, показывал сценку про двоечника, а в перерывах между «номерами» ел подушечки. Расфасованные в пакетики из сероватой плотной бумаги без всяких надписей и рисунков, как же они восхитительно пахли и какие оказались вкусные! Правда, после съеденной голью горсти конфет захотелось пить, но это лишь слегка омрачило праздник. Все меня хвалили, особенно за стихи, всё было прекрасно... Расплата наступила, когда стали собраться домой. Шурка потребовала конфеты, и, когда узнала, что их нет уже совсем ни одной, я едва избежал порки. Как оказалось, мама 50-граммовый пакетик подушечек пообещала поделить на всех нас – меня, третьеклассника Вовку и семиклассницу Шурку... Через 15 лет Болонинскую начальную школу закрыли. Я после техникума работал лесничим на Севере и в отпуске зашел в свой класс – он стал совсем­ совсем маленьким, с низким потолком, до которого я легко дотянулся рукой. Только окна нашей школы остались большими и светлыми, как и тогда, в детстве, – намного больше окон наших деревенских домов. Бумажные цепи и фонарики – елочные игрушки моего детства 15

[close]

Comments

no comments yet