Людмила Юга ГРАФИКА 2016

 

Embed or link this publication

Description

Ludmila Yuga graphics etching

Popular Pages


p. 1



[close]

p. 2



[close]

p. 3

ЛЮДМИЛА ЮГА

[close]

p. 4



[close]

p. 5

ЛЮДМИЛА ЮГА ПЕЧАТНАЯ ГРАФИКА ОРИГИНАЛЬНАЯ ГРАФИКА МИНИ-ГРАФИКА КНИЖНАЯ ГРАФИКА ПРОЕКТ «ПОКАЯНИЕ»

[close]

p. 6

На крупных всесоюзных и всероссийских художественных выставках произведения Людмилы Юга впервые появились в середине 1980-х годов. Это были изящные гравюры, выполненные в технике офорта, как правило, с применением акватинты и других манер обработки цинковой формы. Они были посвящены популярной в то время в среде российской интеллигенции теме памятников историко-культурного наследия, которая горячо приветствовалась в интеллектуальных кругах. На бумаге разворачивались поэтические картины старинных усадеб, древних монастырей, городов, сел. Реалистическая манера, характерная для творческого почерка Л. Юга, позволила ей создать выразительные образы русской провинции. Со временем графическим листам стали свойственны высокая техничность, виртуозное мастерство и блестящее знание техник офорта. Вместе с тем выработалась и некая рациональность в трансформации выбранных тем и сюжетов. Эти качества выдвинули её в число своеобразных и весьма интересных российских графиков, а репродукции работ стали всё чаще появляться в российских газетах и журналах. Людмила Юга с 1964 года живёт в городе Твери. Близость российских столиц Москвы и Санкт-Петербурга даёт ей замечательную возможность постоянно участвовать в тех или иных крупных художественных событиях двух мегаполисов, помогает следить за новостями в искусстве и культурной жизни страны. Вместе с тем овеянная многочисленными легендами, богатая культурными традициями история Твери тоже оказала огромное влияние на её творчество, в первую очередь на смысловую основу работ. Немалую роль сыграло увлечение древней русской иконописью, в которой тверская школа занимает особое место. Эти обстоятельства в сочетании с эмоциональной привязанностью к культурному и духовному наследию своей страны, к особенностям русской природы и сформировали её эстетические взгляды и привязанности. Искусство Л. Юга, её мировоззренческая позиция, бесспорно, лежат в русле русского миропонимания. В 1969–1974 годах она училась в Московском полиграфическом институте на факультете графического оформления издательской продукции у мастеров книжной графики А. Гончарова, Б. Басова, Б. Шолохова, П. Захарова. Уже тогда она с большим интересом занималась станковой печатной графикой, осваивала технику линогравюры, литографии, офорта. Именно офорт особенно заинтересовал и увлёк Л. Юга технической сложностью, многодельностью, всегда притягательной непредсказуемостью фактуры гравировальной доски. Вместе с тем в творческом становлении художника нельзя не отметить роль дома творчества «Челюскинская», где не только нарабатывались опыт и мастерство, но и оттачивалось мировоззрение, формировались ориентиры и мотивация в искусстве. Графический почерк Л. Юга узнаваем по особому динамизму, твердости и решительности линий, по активным ритмам. Изобразительная структура её произведений лаконична, но в лирических листах звучат мягкие живописные качества акватинты, дающие богатые фактурные эффекты. Чёрно-белый цвет художник воспринимает живописно, в тональных градациях. А погружение изображения в световоздушную среду позволяет создать своеобразную пространственную отстраненность образов. Творческую фантазию Людмилы питают не только мотивы природы и окружающая жизнь. Как правило, замысел гравюр, идея связи человека с миром и его 4

[close]

p. 7

нравственной ответственности, взаимосвязь всего сущего раскрываются весьма последовательно, с убежденностью активной натуры. Через призму катастрофы рассматривает она тему гибнущих памятников, справедливо считая, что нравственное здоровье общества неразрывно связано с бережным отношением к культуре прошлого. Вот почему во многих листах Л. Юга – ощущение печали, боль за уходящие древности, за безрассудную утрату памятников цивилизации, за эпоху беспамятства. В последние годы сфера интеллектуальных и духовных интересов Л. Юга все больше сосредоточивается на духовном и материальном наследии православной Руси. Появление новых работ связано, как правило, с интересными поездками не только по Волге, по озерам Валдайской возвышенности, но, прежде всего, в старинные монастыри тверской земли: Свято-Успенский – в Старице, Борисоглебский – в Торжке, Антониев – в Красном Холме, Нило-Столобенскую пустынь – в Осташкове и др. В 2000-е годы православная тема стала основной в её станковой и книжной графике. Работая в этом направлении, Л. Юга стала создателем иконографий первого русского патриарха Иова, преподобного Нила Столобенского и преподобного Ефрема Новоторжского. В результате путешествий по святым местам родились серии миниатюр, замечательных по выразительности прочтения православной темы и художественному решению образов. Л. Юга широко известна своей многосторонней художнической деятельностью. Кроме работы над станковой графикой, она создаёт театральные и рекламные плакаты, дизайн журналов, каталогов, буклетов, альбомов и книг, разрабатывает фирменные стили, в последнее время особенно увлечена масляной живописью и акваре- лью, занимается издательской деятельностью, работает со многими крупными организациями в стране. Но главным творческим пристрастием остается станковая графика – гравюры (офорты) и рисунки. Широкий спектр профессиональных занятий, большой круг общения создают важное состояние внутренней мобилизации, которое позволяет ей в итоге воплотить мысли и эмоции в любимой графической технике: офорте. Размышляя о своём ремесле, Л. Юга убеждена, что самая важная и актуальная тема не найдет пути к сердцу зрителя, если в произведениях нет подлинного профессионального мастерства. Поэтому всю свою жизнь она внимательно изучает гравюры старых мастеров – Рембрандта, Дюрера, давно став опытным мастером, владеющим самыми разными манерами офорта, работающим технично и грамотно. В последнее десятилетие нередкими стали путешествия Л. Юга в отдаленные страны. Собранный в таких поездках материал становится основой будущих композиций. Эти турне привнесли в творчество Л. Юга тему экзотики иных цивилизаций. Подчас впечатления захватывают художницу на длительное время, и тогда появляются целые циклы или серии графических листов, как бы исчерпывая замысел и эмоциональный заряд автора. Л. Юга более близко литературное выражение идей, чем отвлечённое их воплощение. Обращение к сюжету расширяет информативность созданных ею композиций, позволяет рассматривать темы в разных аспектах. Её эстетические привязанности здесь вполне определенны: Россия, её культурное наследие и традиции. Татьяна Бойцова 5

[close]

p. 8

НЕИСЧЕРПАЕМАЯ… Это всё, что зовём мы Родиной (С. Есенин) Какое счастье предстоит посетителю выставки – вспомнить в себе позабытого читателя русской поэзии! Художник нарочито подстегнёт его прямой цитатой в пушкинских Малинниках («И жив ли тот, и та жива ли / И ныне где их уголок…») или в Чукавине («Бегут, меняясь, наши лета,/ меняя всё, меняя нас…»). И в листах потеснённого в нашей памяти Тарханами отроческого лермонтовского Середина («Я здесь был рождён, но нездешний душой…»). Как сразу по-лермонтовски одиноко. Или ещё горше сразу с вызовом: «Я молод, молод – знал ли ты,/ что значит молодость, мечты?» (Хотя поневоле скажется в скобках – был ли он молод, как и Александр Сергеевич, и бывают ли вообще «молоды» в нашем житейском смысле гении?) Но коли бы художник и не подстёгивал нашей памяти, уверен, что зритель по самому дыханию листов увидел бы покойную ясность Пушкина и мятежную срывность Лермонтова, а там уж поневоле с какого-то листа ловил бы себя на поэтическом воспоминании. Пойдут чередою в офортах храмы и монастыри, над которыми летят всё те же наши серенькие ситцевые облака, а травы помнят летучий шелест монашеской мантии, и само собой скажется есенинское «И на извёстку колоколен невольно крестится рука» или бунинское «Здесь былое чудно веет обаянием своим». Веет, веет в Торжке и Старице, в Осташкове и Вышнем Волочке. А для нас, живущих по Псковам, Новгородам или Суздалям, веет и родным, близким, с колыбели поселившимся в крови Никольским, Успенским, Богоявленским светом, который везде по Руси свой и исподволь строит каждую русскую душу. А там пойдут родные деревни (Заплавье, Городня, Берново, Холохольня), тихие взгорки, старые избы, бани, редкие прохожие, скворешни, сугробы, лодки, и ты тоже, даже ни разу не бывая в них, как будто узнаешь свою деревню и прошепчешь с Рубцовым: «Как будто древний этот вид/ Раз навсегда запечатлён/ В душе, которая хранит/ Всю красоту былых времён». Кажется, Юга обошла с блокнотом и карандашом всю милую тверскую землю – как бывает на наших заманивающих дорогах, где не остановиться, потому что мнится: за следующим поворотом будет ещё лучше, и это грех пропустить. И как они переменчивы – эти бедные селенья в разные времена года, где художник ловит и сияние снегов, и «укрепительный мороз», и первые холода осени… Это и не рисование, а исповедание любви, выговаривание сердца, так что и не знаешь, деревня ли это спасает художника, он ли – деревню. Не остановиться! Как порой задохнётся от нежности поэт, торопясь обнять сразу всё: «Это утро, радость эта!/ Эта мощь и дня и света,/ Этот синий свод./ Этот крик и вереницы,/ Эти стаи, эти птицы,/ Этот говор вод…(А. Фет). Или так же не умеющий остановиться Бунин: «И цветы, и шмели, и трава, и колосья, и лазурь, и полуденный зной…» – так не терпится выговорить переполненное сердце. И не от этого ли нетерпения и у художника все листы и близки, но и каждый на особицу, как полно прожитый день. И как не сказать о многообразии «почерков» художника, мгновенно меняющихся и по-разному послушных при перемене сюжета и натуры. После покойной русской мягкости как жарко сухи и резко очерчены 6

[close]

p. 9

храмы и улицы Кипра или Святой земли и как роскошно чувственны «переливающиеся через край» листы восточного Бали. И как хорошо подчёркивает эту перемену акварель! В графике, скажем, Синай сух каменной сухостью – выгоревший камень аскетической плоти монастырей, а в акварели над этой плотью сияет золотой воздух и бесконечное небо, как душа над телом. Или в русской акварели, где как будто дохнёшь на стекло, оно чуть запотеет, и мир смягчится, и цвет сделается нежнее. А дохни-ка на Афоне или в Иерусалиме с их жаром – плоть цвета останется плотью. Так бы все листы и «пересказал», и нарадовался, но русский же художник Людмила Юга! И матушка-жизнь, увы, даёт повод не только к «умилению сердечному». И тогда являются листы цикла «Не нам, не нам, но Имени Твоему», где любовь и гнев ходят рядом. Прекрасные портреты героев 1812 года, воспетых Георгием Ивановым, Анной Ахматовой и Мариной Цветаевой (стихотворения глядят из «медальонов» под портретами, как благодарная эпитафия) горько подчёркнуты фоном разорённых усадеб этих святых сынов Отечества. Чего не сумел сделать Наполеон, постыдно смогло наше беспамятство. Подлинно «не ведаем, что творим», о чём с той же печалью говорят другие листы и циклы. И в этой печали, и во всём чёрно-белом мире офорта, и в бережно высмотренном мире усадеб, деревень и храмов всё отчетливее для чуткого слуха будет проступать свет веры, свет любви, который даётся именно «самой простой» родной верой, «платочком», храмовым стоянием. Тут знающие Людмилу друзья улыбнутся: это весёлая-то, смешливая, умеющая разбойно свистнуть Юга – «платочек»? Да, дорогие мои! Иначе вы не знаете настоящей христианской свободы, да и просто свободы, потому что она может быть только христианской, а без церкви она только своеволие и поражение. Не пройдя «послушания» монастырского и храмового рисования, не вычитав в немоте стен и тишине небес никуда не девшиеся молитвы, она не могла бы проиллюстрировать жития патриарха Иова или новоторжского святителя Ефрема с такой умной иконографической простотой, когда образ одевается «клеймами» высокой традиции, чтобы и самое простое, даже и не знающее грамоты сердце могло в одном чтении «клейм» увидеть, как «Царствие Божие силою нудится» и как светает душа в муках и трудах жизни, пока не становится небом. Тут видно долгое знание и матери церкви, и иконы, и житийных сокровищ, хронографов и летописных сводов с их «иллюминованными» страницами, которые говорят о вечности и любви больше нашего красноречия. Нет, всего не перескажешь. Да надо же что-то и самому зрителю оставить. Людмила Юга – художник буднего дня нашей судьбы и веры. Она не мечется, не гонится за новизной языка, не горит честолюбивым желанием непременных художественных открытий, а живёт высоким духом традиции, и сама является живой почвой русского света, землёй и небом жизни, тем «камнем», на котором стоит художественная история России. Валентин Курбатов 7

[close]

p. 10



[close]

p. 11

П Е Ч АТ Н А Я ГРАФИК А ОФОРТ (франц. eau-forte – «крепкая водка», т.е. азотная кислота) – разновидность и техника гравюры на металле, в которой углубления печатной формы создаются травлением поверхности металла кислотами. Полированную металлическую «доску» из цинка покрывают слоем кислотоупорного лака. После затвердевания его поверхность коптят, чтобы на темном фоне лучше были видны процарапанные штрихи и линии. Затем на доску переводят подготовительный рисунок, и офортной иглой грунт процарапывается до поверхности металла – линии и штрихи хорошо видны на фоне темного лака, после чего осуществляют травление. Цинковую пластину травят в азотной кислоте. При этом штрихи углубляются. Затем покрывной лак смывают бензином и скипидаром. Печать осуществляют втирая черную печатную краску в углубления штрихов (выступающие части доски тщательно вытирают). В офортном станке под давлением краска переходит на слегка увлажненную бумагу.

[close]

p. 12

Из серии «Пушкинские места Верхневолжья» Свет Торжка. 40x50, офорт, акватинта, прямой перевод. 1983 10

[close]

p. 13

Из серии «Пушкинские места Верхневолжья» Село Берново. 40x50, офорт, акватинта, прямой перевод. 1983 11

[close]

p. 14

Из серии «По Пушкинским местам Тверской земли» Малинники. 50x60, офорт, акватинта. 1997 12

[close]

p. 15

Из серии «По Пушкинским местам Тверской земли» Чукавино. 50x60, офорт, акватинта. 1997 13

[close]

Comments

no comments yet