Трудно только первые двадцать лет

 

Embed or link this publication

Description

Беллетризованная автобиография на основе воспоминаний, дневников и писем

Popular Pages


p. 1

В. М. Шумилов Посвящается сыновьям и внукам… ТРУДНО ТОЛЬКО ПЕРВЫЕ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ (Беллетризованная автобиография на основе воспоминаний, дневников и писем) МОСКВА 2016

[close]

p. 2



[close]

p. 3

Из архивов семьи Шумиловых В. М. Шумилов Посвящается сыновьям и внукам… ТРУДНО ТОЛЬКО ПЕРВЫЕ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ (беллетризованная автобиография) МОСКВА КРАСНАЯ ПРЕСНЯ ОСЕНЬ 1980 г.

[close]

p. 4

УДК 821.161.1-31Шумилов В. ББК 84(2=411.2)6-44 Ш-96 Ш-96 Шумилов Владимир Михайлович Трудно только первые двадцать лет. Беллетризованная автобиография на основе воспоминаний, дневников и писем. Из архивов семьи Шумиловых / Шумилов В.М. М. : Изд-во Триумф 2016. – 216 с. : ил. ISBN 978-5-89392-732-0 На основе обобщения детских и юношеских дневников, писем и воспоминаний 20-летний автор делится историей пока короткой жизни, впечатлениями, чувствами и размышлениями. Получился «почти-роман» о мироощущении мальчика, становлении его внутреннего мира, превращениях и трансформациях души, о начинающейся судьбе молодого человека. Автор с 14 лет вёл короткие дневниковые записи, сочинял первые неумелые стихи, которые вплетены в текст издания. Переезды, пребывание в Перми, дом бабушки, строительство нового города на Байкале, смерть отца, мама, школьные годы, наконец – служба в армии и тяжёлые воинские будни; поступление в МГИМО – вот те события, которые постепенно складываются в общую картину на фоне переживаемого страной времени. Самостоятельный выбор своего пути и неуклонное движение к цели – отличительная черта «литературного героя». Может показаться, что перед нами лишь частные факты конкретного человека, достойные только семейного архива и не имеющие общественного значения. В каком-то смысле так оно и есть: книга-архив посвящена детям, внукам, потомкам. Но, с другой стороны, в ней отражены закономерности эволюции личности, внутренняя работа интеллекта и сердца, переплетения отношений и интересов, а переживаемая эпоха раскрывается в деталях и«мазках», которые помогают понять то время в целом. И в таком ракурсе представляемые «записи» могут быть интересны не только любителям автобиографической беллетристики, а всем, философски относящимся к жизни людям, настроенным на размышления и обобщения. Первоначальный текст собрания дневниковых записей, документов и материалов был отпечатан самим автором на пишущей машинке и переплетён в самодельную книжку в 1980 году. Настоящее издание – это отредактированная в 2016 году версия, в которой по максимуму передан стиль, свойственный автору в разные годы повествования. Издано в авторской редакции. © Шумилов Владимир Михайлович, 2016

[close]

p. 5

Трудно только первые двадцать лет СОДЕРЖАНИЕ ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА.......................................................................6 1. СИБИРЬ – УРАЛ . ........................................................................8 2. ИСТОРИЯ ЖИЗНИ ОТЦА И МАМЫ.............................. 15 3. ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ НА БАЙКАЛЕ. ................................. 20 4. «ИТАК, ЖИВУ НА СТАНЦИИ ЗИМА». .......................... 48 5. АРМИЯ: В УЧЕБНОМ ПОЛКУ .......................................... 66 6. МОНГОЛИЯ: ПУСТЫНЯ ГОБИ......................................... 79 7. ЗИМА – МОСКВА: ГОД – 1975-й...................................... 127 КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРЕ.................................. 147 ПРИЛОЖЕНИЯ............................................................................ 149 5

[close]

p. 6

Владимир Шумилов ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА 14-летний подросток завёл дневник – этим не удивить: почти каждый развитый ребенок из хорошей семьи когда-то начинает что-то записывать. Правда, скоро и бросает. В нашем случае не бросил. И к 20ти годам накопил солидный архив записей, стишков, писем, стиль и содержание которых становится всё разнообразнее и глубже. Пробелы в дневниках заполняются воспоминаниями, пересказом документов – получилось нечто вроде «саги», неброской, внешне простоватой, от первого лица. Можно назвать это «воспоминаниями молодого человека», что само по себе оксюморон. Однако, следуя авторской логике, погружаясь в слова и «картинки», в неброские факты и присущие взрослению размышления, начинаешь понемногу связывать отдельные кусочки биографической мозаики в путеводную линию. Не то она ведёт автора, не то он сам отстраивает её, делая «зигзаги», преодолевая семейные несчастья и юношеские проблемы. А при необходимости идя напролом. Вышел поучительный «почти-роман», или сценарий некоего сериала. И перед нами «только первые двадцать лет» – с 1954 по 1975 год… Автор раскрывает семейный архив, обращается к детям и внукам, рассказывая о себе, своём детстве, о родителях и прародителях. Как «переваривает» детская психика природные стихии и житейские обстоятельства, как приобретают и теряют друзей. Дом бабушки в Перми, обычные школьные будни на Байкале, где идет грандиозная стройка, смерть отца, переезд на станцию Зима, служба в армии. Мы видим становление внутреннего мира, характерные душевные терзания юноши, выбирающего судьбу. В шестом классе несовершеннолетний Володя, узнав о необычном вузе – 6

[close]

p. 7

Трудно только первые двадцать лет МГИМО, решил поступить в него. И в конечном итоге ему это удаётся. Как своеобразный эпилог воспринимаются приводимые в конце книги сведения об авторе по состоянию на сегодняшний день, когда прошли еще два раза по двадцать лет… Все планы состоялись? Думается, что предлагаемая «беллетризованная автобиография» может представить интерес для читателя стороннего, потому что обобщенно отражает эволюцию личности на фоне времени – важного исторического этапа в развитии страны. С одной стороны, читатель как бы заглядывает в «личную кухню», а с другой, – получает возможность философски понаблюдать за перипетиями жизни одного человека, связанного множеством ниточек с огромным количеством других. Книга издана в авторской редакции, с сохранением стиля, расположения текста и прочих особенностей изложения. 7

[close]

p. 8

Владимир Шумилов 1. СИБИРЬ – УРАЛ Достоевский говорил: «…Не только с служебной, но даже со многих точек зрения в Сибири можно блаженствовать»1. Тёмно-синяя страна, загадочная, чистая и притягательная. Она раскроется – если ты расположен к ней; воздаст – если неприспособлен. В 50-е годы ХХ века туда ехали на ударные стройки. За красотой и деньгами, за романтикой и судьбой. Корчевали леса, ломая тишину тракторами, а Сибирь корчевала характеры и привычный уклад. На берегу реки Уда, у подножья Восточных Саян, в 500 километров к северо-западу от Байкала, есть маленький безвестный, возрастом в триста лет, городишко, бывший острог, в котором я и родился. И сам я того города не видел больше никогда. Мама – Надежда Александровна, урожденная пермячка, – оказалась в Нижнеудинском районе по распределению после метеорологического училища – на метеостанции в глухомани. Отец – коренной сибиряк, родом из Листвянки. И все корни по отцу – в Листвянке. Дед – Владимир Иванович – был расстрелян в 1938 году как японский шпион; семья с тремя детьми – Михаилом, Верой и Людмилой – осталась без кормильца. Есть фотографии, на которых Михаил где-то у зимовья в тайге, – значит, хорошо знал окрестности; будучи молодым, или юным, передвигался по близлежащим селам, рудникам, городкам. Вот и встретился с мамой. Вскоре после моего рождения отца призвали на три года в армию, и до 6-летнего возраста я рос в Перми, в Верхней Курье, сначала без него, потом – все вместе. В 1959 году родился брат Юра. Годы на Каме отложились как самые безоблачные. Будучи обращённым в себя, замкнутым, малообщительным, диковатым по отношению к посторонним, именно в этот период я оттачивал – тихо, как будто из-под укрытия – обострённый взгляд на Примечание: Оригиналы авторских дневников, сброшюрованных в 1980 году, а также относящихся к последующим годам, хранятся в семейном архиве Шумиловых. 1 Достоевский Ф.М. Записки из Мёртвого дома. 8

[close]

p. 9

Трудно только первые двадцать лет внешнее окружение, неосознанно улавливал связи в отношениях и событиях. Что-то заставляло меня держать дистанцию со всеми взрослыми, даже с мамой и бабушкой, которых я всегда называл на «Вы». Впечатлительный и вдумчивый – так отзывались обо мне с детства. Впечатлительность тыкала меня носом в неприятные или ранящие факты, а вдумчивость – защищала от них психологической защитой. Из своего окружения, где без конца умирали, тонули, убивали, по общению с живой и временами буйной природой я вынес ощущение зыбкости бытия, непрогнозируемости будущего, в котором внезапный случай прерывает всё… Вот бегает по двору курица, а через минуту ей «чик» топориком голову – и вскоре она в супе. Работает себе человек – раз, и его затянуло под транспортёрную ленту. Поплыл на середину реки – и не вернулся. «Человек, рожденный женщиною, краткодневен и пресыщен печалями»2, – сказано в Библии; как красиво сказано. Понимание кратковременности бытия требовало компенсации в форме фантазии, тяги к масштабу, к космосу, к вечности. Так формировались менталитет и внутренний мир, охватывавшие и миг, и вечность. Ощущение изначальной трагичности жизни я пронёс через годы, несмотря на иронию и шутливость, проявившиеся со временем в разговорах, контактах и размышлениях. С трёх лет просыпается ум и память, четыре с половиной года, пять, шесть лет… Светловолосый пухлый мальчуган, бедно, как все дети в те годы, одетый в вельветовую курточку, перешитую из чего-то, в шортах на лямках крест-накрест. Мои ли это воспоминания – мимолётные, неустойчивые; слышал ли от кого? Помню детский сад за лесозаводом, первого товарища Юру Финка, затемнённое опустевшее фойе, где под надзором заступившей на дежурство старожихи я сидел, уткнув голову в колени, молча и устало дожидаясь маму. Помню наш дом на берегу Камы, я и сейчас могу показать его: он стал ниже, осел, потемнел лицом. Вот отец по протоптанной дорожке направляется к стоящему напротив сараю – высокий, с большим крупным лбом, улыбается. Брат, с ним плохо, он лежит в детской кроватке и не шевелится, а мама бегает звонить и суёт лекарства. 2 Книга Иова, гл. 14 9

[close]

p. 10

Владимир Шумилов Ещё одна страничка памяти – образ бабушки и ее бревенчатый дом на 4-й линии; «баба Маничка» – мы звали её. Бабушка занята огородом, выдёргивает ботву, срезает огурцы, поливает из лейки. Двор усыпан помётом. Тут же – бочки, наполненные водой для полива; кусты ягод; картофельные грядки; скошенная возрастом деревянная уборная, где кишели опарыши; в курятнике на сене громко кудахчут куры, из которых лезут свежие яйца… Целая вселенная. Угол дома облеплен огромным – с меня высотой – муравейником; муравьи попадаются во всех комнатах. Семья бабушки занимала второй этаж – несколько маленьких комнатушек с разных сторон большой русской печи и кухни; чулан, привлекавший таинственностью, пыльный чердак с разной всячиной; вниз, или вверх, вела широкая лестница, в стенах которой зияли дыры для света. По ночам по линиям Верхней Курьи ходили сторожа и отпугивали садовых воров звуками деревянной колотушки. Неродной дед – деда Костя, – укладываясь спать, отстёгивал протез и оголял интересный и ужасный обрубок ноги. Под утро дед отправлялся на рыбалку и к обеду приносил несколько лещей. Как-то взял и меня с собой на лодку, но постоянно ругал за бестолковость – и больше я с ним на рыбалку не плавал. Нигде не было такого единения с природой: мягкий, прогретый солнцем песок под босыми ногами, сосновые кроны над головой… Кама – пахнущая рыбой и мазутом; у берега большой квадрат дощатого плота с отверстием посередине; женщины по старинке полоскали в нём бельё; в наводнения река поднималась до высоты первой линии; на противоположный берег беспрестанно отправлялись белобортные теплоходы-трамвайчики, а там – Мотовилиха, как граница мирозданья, и странный памятник на вершине3. Однажды нас с бабушкой застал в лесу невиданный ливень, – первое в мою историю жестокое столкновение с неуправляемой стихией. Мы собирали грибы, натыкаясь на ржавые снаряды, прилетевшие когда-то с соседнего танкового стрельбища, заблудились, и вдруг в одно мгновенье день превратился в ночь, море 3 Памятник борцам революции сложной конфигурации. Воздвигнут в 20-м году  по проекту безвестного чертёжника Мотовилихинского завода. Совсем недавно я прочёл о нём в романе Попова «Тихая заводь» («Новый мир», №№ 5-7, 1980) 10

[close]

p. 11

Трудно только первые двадцать лет низвергнулось, захлестал град, с громами и молниями. Туберкулёзные мехи накачивали ветер, порывы которого ломали верхушки деревьев. Отсиживаясь под кроной могучей сосны, промокшие до нитки, мы вслушивались в рёв урагана. Я почти настроился на его волну, уловил законы музыкальной вакханалии; ещё немного – и я бы мог разговаривать с ним, уговорить. Если раньше он не свернёт мне башку. Но нет, не свернул. Прошлое пронизывает меня насквозь; я – квинтэссенция своего прошлого, его ходячий сгусток. В свои двадцать лет я понимаю, что спешу жить – всегда тороплюсь, боюсь опоздать, не успеть, гляжу только вперёд, …а вижу впереди хвост прошлого. Происходящее сейчас лишь касается сознания, я не придаю ему значения, думая, что настоящая жизнь будет там…, потом. Но выясняется, что по прошествии значительного времени, настоящее оседает, уплотняется, становится прошлым, которое можно вдумчиво осязать, перебирая мыслями и руками. А когда же жить..? И что значит – жить? Для чего – жить? В 1961 году, под осень и зиму, мы вчетвером – родители с двумя маленькими детьми – приехали на Байкал. Отца тянуло в родные места. «В привычном счастье есть однообразье, дай людям солнце – захотят на полюс»4. Сибирь в те годы осваивалась активно. Строили электростанции, алюминиевые заводы, металлургические комбинаты. На юго-западе Байкала, почти на берегу, развернулось строительство Байкальского целлюлозного завода и города Байкальска. Работы велись на огромной площади: надо было рубить леса, расчищать место для нескольких цехов, вести подъездные пути. Вокруг завода в центральной печати началась дискуссия: выступали против промышленных предприятий в зоне Байкала и за. Недавно «Литературная газета» писала: «Отмечается неблагоприятное влияние сброса сточных вод на качество воды озера». В районе сброса (17-25 кв. км) «идёт деструкция экологических систем». Читатели указывают на новые опасности: неорганизованный приток туристов, стихийное развитие маломерного фло- 4 Из «Фауста» Гёте (в переводе Б.Л. Пастернака) 11

[close]

p. 12

Владимир Шумилов та, проектирование нового свинцово-цинкового завода на севере Байкала и т.д.5 Тайга, горы, новый город – многих это притягивало. Плюс работа и, главное, возможность быстро получить квартиру: первостроителей сразу же обеспечивали жильём в новых кварталах, которые еще надо было возвести. А пока все мы жили в нескольких больших армейских палатках, облепивших проплешины и вырубки непосредственно у строящегося завода. Запах земли от пней вверх корнями, с которыми не справилась техника, стоял крепкий. Как и дух в палатках – от потных тел и грязных портянок. Пьяный холостяцкий нарный быт. Для семейных каждая пара нар прикрывалась фанерной изгородью; если с детьми, то выделялось пространство побольше. Наша «комнатушка» была угловой. От чада низенькой буржуйки, налипшего на необструганные доски палаточного скелета и матерчатые стены, в ней всегда отдавало стылым костром. Столом служила пирамида из чемодана и ящиков, прикрытая газетой; на столе – стаканы с чайной гущей на дне, жирные тарелки. Воду привозили раз в день машиной-водовозкой. Моя обязанность была караулить машину вместе со скопившеюся очередью в основном из женщин и детей и носить в «дом» воду 3-литровыми бидончиками. Отец работал ремонтником в строительно-монтажном управлении неподалёку, прибегал к обеду, ел сам и кормил меня холодным супом, в котором плавали кусочки сала; я куражился, вредничал, давился… Пообедав, он снова уходил на работу, долго оборачиваясь. Махал рукой, улыбался… Стояла осень 1961 года. Солнце едва грело, задёрнутое туманной хмарью. Где-то за лесом прогревали трактор. Я выбрался погулять и при первом же обследовании обнаружил в сумрачной мшистой низине заросли брусники – бледно-лиловой, перезревшей, с раскисшими, но приятными кисло-сладкими ягодами. Кинулся собирать, увлёкся, а когда выпрямился, …застыл в удивлении: в нескольких шагах стояла маленькая девочка моих лет – сибирская Венера, хрупкая, с восковыми кустиками брусники в росистых пальчиках. Я запомнил её на всю жизнь – такой пре5 Литературная газета, № 36 от 3.11.1980 г. 12

[close]

p. 13

Трудно только первые двадцать лет красной она мне показалась. Поговорив, мы разошлись. Странно, что после этого я нигде её больше не видел, не встретил. Прошла зима. Второй зимы в палатке нам было бы не вынести. В это время на улице Байкальской уже отстроили одноэтажные бараки, внутри которых по обе стороны длинного коридора, за рядами дверей, располагались комнаты. Началась борьба за них, но нам места в бараке не досталось. Кончилось тем, что после ругани у начальства мама с отцом самовольно заняли одну из комнат. Мы с братом оставались на полу, а какие-то дяди то заносили, то выносили наши нехитрые пожитки. Видимо, скандал достиг местного верха, и было принято решение больше не трогать нас. А мы, детишки, на нижнем этаже всего этого, будучи вне мира проблем и забот наших родителей, пребывали в собственной скорлупе: выстраивали отношения между собой, осваивали окружающее пространство, находили свои проблемы и радости. Часами возились компанией на нагретом мелководье – искали под камнями икру, охотились на «шириков»6 с помощью самодельных мини-гарпунов из вилок. Пойманных рыбок нанизывали на проволоку и горделиво тащили домой; не помню, чтобы мы их ели. В устьях речушек водились мелкие «гальяны», которых цепляли удочкой или даже сачком. Прошло двадцать с лишним лет, и когда я снова побывал на Байкале, ни икры, ни «шириков» уже больше не было. Город разрастался быстро, несмотря на трудности снабжения: повсюду появлялись небольшие деревянные домики, дощатые бараки. Мама работала в дирекции будущего завода, которая помещалась на той же улице, что и наш барак. Улица была прямой, упиралась в Байкал, открывая жителям радостный сине-голубой квадрат. По вечерам, когда мама задерживалась на работе, я в беспокойстве выскакивал на крыльцо барака смотреть: не идёт ли… Байкал играл фиолетовой хлябью и белыми бурунами. Неподалёку стоял барак, в котором открыли школу. К 1 сентября, как положено, мне купили серую форму и ранец. Чуть далее – детский сад, куда водили трёхлетнего Юру. И всё бы хорошо… 6 Лобастая рыбка непривлекательной наружности, покрытая неприятной клей кой слизью. 13

[close]

p. 14

Владимир Шумилов Отец любил свою работу, гордился, что участвует в строительстве завода и нового города. Вообще любил работать своими руками. Вся наша мебель была создана им. В отпуске он принялся за изготовление оттоманки. В сарайчике всегда пахло стружкой, грудой лежали заготовленные пружины. Время от времени за ним приходили с работы, просили помочь, из отпуска он вышел на день раньше. – Куда ты? – спрашивала мама. – У тебя же ещё день. Я вот стирать собираюсь: лучше бы ты воды наносил. – Боюсь, Надюша, ребята не справятся. Приду – всё сделаю. – Он улыбнулся и ушёл. Он всегда улыбался. 13 февраля 1962 года произошло несчастье: какие-то люди сообщили, что с отцом беда. Почти в полдень на трассе заглох один из тракторов, перевозивших грунт на прицепных тележках, вызвали ремонтников. Отец с напарником занимались устранением поломки, а в это время другой трактор, поддав газа, попытался обогнуть их, но не рассчитал траекторию движения и своей тележкой прижал отца к гусеницам стоявшего трактора. За рулём находился 20-летний парень, Барсуков по фамилии, которого потом приговорили к году исправительных работ по месту жительства. Отец получил переломы тазовых костей, разрыв уретры – и начались операции в Слюдянке, в Иркутске, в Москве. 19 апреля 1963 года в 28 лет он скончался. Я был тогда слишком мал, чтобы понять, сколь страшна для нас весть о случившемся. Со смертью отца мы оставались совершенно одни в чужом для нас краю. Пока шли операции, мама моталась по больницам, а мы с братом часто оставались вдвоём, и все заботы по уходу за ним лежали на мне: покормить, уложить, разобраться с капризами, иногда отшлёпать. В мои обязанности входило также: мыть посуду, подметать в доме, носить дрова из сарайчика, караулить водовозку и наполнять бак для воды. Я видел: маме было ещё трудней. Юра обожал машины. Сидя у окна, ждал, когда проедет какая-нибудь. Как всё-таки рано может проявиться будущее призвание! В школе Юру нельзя было оторвать от мопедов. Позднее, когда вырос, он поступил на автомобилестроительный факультет Политехнического института в Иркутске. А ещё выручали молоток с гвоздями: любимой игрой брата было забивание гвоздей 14

[close]

p. 15

Трудно только первые двадцать лет в специально для этого принесённый чурбачок. Оказалось, что Юра, как и отец, вырастет мастером на все руки. Это тоже давно стало прошлым. Но как бы не складывались обстоятельства в последующем, я всё чаще и чаще в самые разные моменты вспоминаю отца. Только теперь я понимаю, что мне не хватает его, что отсутствие отца – это трагедия. Наверное, эта история многое предопределила в изначальном восприятии жизни мною; только отозвалась она позднее, и всё глубиннее будет отзываться дальше. 2. ИСТОРИЯ ЖИЗНИ ОТЦА И МАМЫ Проследить род Шумиловых из Листвянки удалось только до третьего колена. Дед отца – Иван Потапович – имел девятерых детей (четверо дочерей и пятеро сыновей); кто не умер и не уехал в Иркутск, или ещё куда, тоже пребывали в Листвянке, либо в окрестностях. Сам Иван Потапович умер, примерно, в 1953 году; был похоронен недалеко – в селе Тальцы, которое потом ушло под воду Ангарского водохранилища. Никаких других сведений нет. В июне 1903 года у него родился сын Владимир – в деревне Большая Разводна Иркутского района. Владимир Иванович числится в документах как «грамотный, из кулаков», «работал плотником на судостроительной верфи имени Ярославского в посёлке Лиственичное Слюдянского района». В двадцать два года его обвинили в конокрадстве, но оправдали. Было ли что на самом деле? Но, видимо, характер был неудобный, шумный – не зря же Шумилов… Любил права отстаивать, мог психануть по-сибирски, вылезти, когда надо бы прижаться. В мае 1938 года его арестовало НКВД – обвинили в контрреволюционной пропаганде, через десять дней приговорили к расстрелу, а 1 июня – расстреляли. В 1959 году посмертно реабилитировали. Владимир Иванович женился на Лидии Александровне, в девичестве – Грачковой, 1908 года рождения. У них родились, с разницей в три года, Вера, Михаил и Людмила. Как сложились последующие годы «бабушки Лиды» – можно только догадывать15

[close]

Comments

no comments yet