Брылин А. И. Горсть земли

 

Embed or link this publication

Description

В документальной повести рассказывается о судьбах двух офицеров Советской армии, двоюродных братьях уроженцах Артемовского района Ф.И.Брылине (село Покровское) и П.С.Голубкове (село Большое Трифоново)

Popular Pages


p. 1



[close]

p. 2



[close]

p. 3

АЛЕКСАНДР БРЫЛ1 ГОРСТЬ ЗЕМЛИ /Документальная повесть/ г. Артемовский 2002 г.

[close]

p. 4

2 ББК 63 3/2/ Б 89 БРЫЛИНА. ГОРСТЬ ЗЕМЛИ. - АРТЕМОВСКИЙ. 2002. 30 с. ил. Тираж 60 экз. Компьютерной набор Фотографии из семейных архивов Брылиных и Голубковых. В документальной повести рассказывается о судьбах двух офицеров Советской армии, двоюродных братьях уроженцах Артемовского района Ф.И.Брылине (село Покровское) и П.С.Голубкове (село Большое Трифоново). Автор -уральский краевед А.И.Брылин.

[close]

p. 5

«Радуйся, С тепан...» Однажды весенним днем по главной дороге Покровского села лихо катила одноконная упряжка. Из под полозьев легкой кошевки во все сто­ роны летели водяные брызги и грязные комья талого снега . Средних лет мужик прочно стоял в кошевке, крутил вожжами над головой и время от времени радостно выкрикивал: - Рэсэфэсеэр!... Рэсэфэсеэр!... Прохожие шарахались в стороны, боясь попасть под копыта шустренькой лошаденки, не понимая, что стряслось с трифоновским мужиком Степаном во всю мощь голоса орущего сокращенное название, только что вошедшего в повседневный обиход, название российской республики. Еще в детстве я не раз слышал это от деда Иллариона, от мамы и других родственников. Так необычно реагировал на рождение сына мой дядя Степан из Большой Трифоновы - муж маминой старшей сестры тети Феклы. ...Миновав тогда Бурлаки, лихо проскочив по церковной площади и Каменской улице сияющий радостью Степан круто осадил взмыленную лошаденку у ворот тестя в Соснятах. Обнимая тестя и шуринов Степан приветствовал их все тем же: - Ларион, родитель дорогой - Рэсэфэсеэр!.. ,,Иван, Миша - Рэсэфэсеэр! Расплескав бутылку водки, оставив озадаченными родственников дядя пал в кошеву и умчался обратно. Напротив церкви он свернул, вниз, под гору и миновав мельницу подкатил к дому зятя - моего отца. И здесь он приветствовал сноху и свояка все тем же возгласом. Кое как угомонив расходившегося гостя усадили за стол, выставив какое-то угощение. - Ты вот, Иван, грамотный, - все еще горячился гость, - объясни мне что такое это рэсефесэер? Не в жизть не догадаешься... И тут же раскрыл карты: - И никакая не российская и советская, а совсем другое, только мое, наше... Так и быть скажу: «Это - Радуйся Степан, Фекла Сына Родила. Вот тебе и РСФСР»! - Ой, слава богу, с сынком Вас, как назвали то? - воскликнула мама. - Я еще раньше говорил: мне бы сына, а имя мать придумает... Она Павлом и назвала.

[close]

p. 6

4 - В память брата нашего Павла Илларионовича значит, подытожила опять же мама, - сгинул где то бесследно в гражданскую. Теперь хоть память живая будет... А вскоре и мои родители пригласили дядю Степана с тетей Феклой к себе на крестины, как тогда говорили на "кашу". По традиции мать новорожденного угощает пришедших ее поздравить с пирогами - кашей. Это маленькое семейное торжество проводилось вечером, гости собирались крадучись, окна были занавешены одеялами, плотно затворялись ставни. Не дай бог кто-то из местных активистов увидит яркий свет керосинок и услышит веселый разговор, за бутылочкой вина да еще с песней. Это были двадцатые числа января 1925 года - первая годовщина смерти вождя советской власти. В эти дни запрещалось проявление какой либо радости. - Ну как, сродничка то назвали? - шумел неугомонный дядя Степан, - Садитесь, вот за стол - узнаете... - Небось теперь модно то Октябрином, или Январином? - Нет, окрестили уже - Флегонтом ! - Да ну, - удивился Степан, -старинное имя, что поп нарек, за что? Тут в разговор вступил дед Алексей - отчим отца. - Нет, это не батюшка. Спасибо вот Иван уважил просьбу... С граж­ данской то у меня двое сынов не вернулось. У одного то четверо осталось, хоть и сироты, но память, а у второго то Флегонта, никого, холост был, как не живал на свете. Вот теперь хоть в имени сродника будет. - Значит оба в дядьев названы - подытожил Степан. ... Мамина старшая сестра Фекла овдовев во время германской войны вторично вышла замуж в Большое Трифонове за вдовца Степана Ефимовича. Его домишко улыбался тремя окнами же веселой улочке с названием Богатый Угол. Главной примечательностью хозяйства дяди была видавшая виды каменная кладовая. Каких только пожаров она не выдержала! В тринадцатом году, когда огненная стихия в одночасье слизнула всю деревню и оставила только печные трубы, крестьянские пожитки сохранились только в тех кладовых, у которых стены в аршин и потолки засыпаны толстенным слоем земли. Степанова кладовая, достав­ шаяся ему по наследству, слыла по деревне еще и хитрыми запорами, не увенчавшими успехом не одной воровской попытки. Не зря родные, да и соседи рады были поберечь свое добро в

[close]

p. 7

5 этой старой крепости, стаскивая на лето сюда свои драгоценные сундуки. Рассказывали как однажды охотники до чужого темной ночью непрошено заскреблись во дворе. Почуяв чужых людей забилась в пригоне лошадь, тревожно зазвякал колокольчик связанный с запором в кладовой. Дядя Степан, вроде и не был храбрецом, но тут разошелся. Свое унесут - беда, а за чу жое можно потерять и доброе имя. Всегда найдется в деревне ботало - ославит в причастности к краже. Но что можно сделать одному мужику, когда явно во дворе оруду ет воровская шайка. Выскочить в дверь - прибьют (по утру у косяка обнаружился увесистый стяг). Ухватив что то в кухне Степан крутился по избе и неожиданно, даже для себя с разбегу прыгнул прямо в окно, вместе с створками оказавшись, чу ть ли не на средине улицы. Стоявший на стреме воровской караульщик запоздало ухнул за спиной оглоблей и тут же вынужден был спасаться бегством от разъяренного хозяина. Павел рос любимым и в семье, и во всей родне. Любимым, но не любимчиком. Отец начал возить его с собой чуть ли не с пеленок, и в поле, и на покос, приучал парнишку ко всякой крестьянской работе. Еще до школы он уже пахал за мужика. Как то Павел рассказывал, как он семилетним один боронил в поле пар и на его беду разыгралась страшная гроза. Молнии били в землю, до корня расщепляли стволы берез в колке. Короткие удары грома, следуя один за другим, придавливали, прижимали к земле все живое. Умная лошаденка, упав на колени, прижималась к парнишке, обнявшему ее за шею. Переждав стихию, кобылка позволила Павлу забраться на спину и только тогда поднялась и отвезла его домой к перепуганной матери. С тех пор у парня навсегда осталось чувство страха перед стихией и огромное чу вство любви к лошадям. Родители и вся родня звали Павла необыкновенно просто и естест­ венно - Павелком. Я лично, например настолько к этому привык что был сильно удивлен что этой разновидности широко распространенного русского имени не знал даже такой большой знаток уральского слова как П.П.Бажов. Вот что он писал об этом "...Павелко.. Меня это просто поразило. Сам ношу это имя, знаю кажется, все его изменения: Паша, Пашутка, Пашуня, Павлик, Павлушка, Павка, Пашка и т.д, а такого даже не предполагал.» В детстве Павелко частенько гостил у нас или водился со мной.

[close]

p. 8

6 когда взрослые уезжали - на покос или в поле. А вскоре ему доверялось приезжать на лошадке запряженной го в дрожки, то в кошевку. Собравшись, вечерком за столом он смеясь рассказывал о своей жизни, трифоновских новостях. Их старая деревня отличалась тем. что большинство жителей имели прозвища. Смеясь он рассказывал что тетку Феклу, его мать, за глаза называют по имени отца - Степанихой, а его Степанихин Павелко... - Я и не обижаюсь, это прозвание не обидное, по отцу родному, у других бывает хуже. Надо рассказать, что дядя Степан и тетя Фекла были убежденными непризнавателями (противниками их не назовешь - вредить они и не помышляли) колхозов. - Ничего не получится из этой затеи, -наотрез отказывались они от вступления в колхоз. На них не действовали никакие уговоры. Ужас, сколько угроз и притеснений пришлось им выдержать. Их обкладывали повышенными налогами, отбирали добрую пашню, заменяя ее неу­ хоженной где ни будь в самом дальнем углу трифоновского клина, грозили тюрьмой, считали чуть ли не врагами народа. Но они стойко держались, каждый год засыпая в сусеки кладовой свой хлеб. Всякий раз, когда приезжат к нам кто либо из их семьи с ночевой, то непременно со своим хлебом. На всю жизнь запомнились высокие круглые ржаные ковриги. Тетя вынимала их из мешка, когда усаживались за самовар, и укладывая рядышком с нашим казенным «кирпичом» приговаривла: - Свой хлеб слава богу едим... Отведайте нашего поту, крестьянского. А как то осенью тетя Фекла обратила внимание, на рябину, что росла у нас прямо перед окном. Несколько лет назад отец на гачке приволок из леса черемуху, рябину, кусты смородины и заложил перед окнами небольшой садик. - Что это она у вас осенъю-то зацвела? И внимательно осмотрев белые цветки решительно заявила: - Не к добру это. Нечистый это порчу напускает! Беду ворожит... Мама была с ней согласна. - А ну-ка тащи сюда топор, да не тот острый, а тупой колун, прибьем его поганого. И измочалив гибкие тонкие ветки выломала тупицей весь куст. Но беды этихт не отворотила: не от своей, не от нашей семьи. Первым заболел дядя Степан. Да так что ему отняли руку. Пришлось

[close]

p. 9

7 расстаться с лошадкой, с единоличным наделом земли. Главным кормильцем семьи стал Павелко. Окончив семилетку он поступил работать учеником токаря в паровозное депо на станции Егоршино. Мой отец, железнодорожный служащий то же заболел: началось с каких то болячек на месте ран полученных еще в первую мировую войну. Это свело его в могилу. На руках матери осталось нас пятеро. А тут еше на всех своими бедами наступила война... « Ваш сын «пропал без вести.» Этот день запомнился мне на всю жизнь. 13 сехнтября 1943 года. Мать разбудила нас рано. Брат Флегонт уходил в армию. Еще год назад его призвали в ремесленное училище. Да, да! Тогда был не набор, а именно призыв. Получив специальность столяра и плотника брат работал на Егоршинских шахтах. Работа была связана и с подземным трудом, может потому' молодым специалистам выдавалась бронь (отстрочка от призыва в армию). Вскоре, после проводов, по копям пошел слушок о том, что группа молодых ребят "устроили темную" одному горному' мастеру. (Я не бу'ду называть этот случай хулиганством). В годы войны в забоях работали женщины. Многие из них жены фронтовиков, некоторые были уже вдовами войны. Их нуждой и пользовался любвеобильный мастер. Проводя разнарядку он выбирал себе очередную жертву - ставил приглянувшуюся женщину на работу в отдельный забой. Все знали что это значило. Ослушается - не получишь дополнительное питание, оголодишь своих детей. И матери со слезами подчинялись, терпели. Вот за них то и заступились молодые ребята. Хорошо «поучив хозяина» ребята поднялись на поверхность и все явились в райвоенкомат: берите в армию добровольцами. Брат, не рассказывал об этом, скрывал - может быть не хотел излишне расстраивать мать. Я провожал брата только до Красных орлов (мы жили в Покровском), а мама уехала в Артемовский - побыть с сыном все последние часы до отправки в часть. То было время самого разгара войны - похоронки приходили то в один, то в другой дом. Потому проводы были особенно горькими и тяже­ лыми. Я очень удивился, когда, около обеда, мама пешком вернулась домой, преодолев пятнадцать километров от Артемовского до Покровского. - Нужно свидетельство об окончании семилетки, - объяснила она

[close]

p. 10

8 свое возвращение, тогда Флегонта возьмут в училище. А это хоть не сразу на фронт. Может ты отнесешь, мне же обратно - сил нет. А надо сказать мама была сильной волевой женщиной. Утром, чтоб не расстраивать брата не проронила на одной слезинки. А теперь еле сдерживала рыдания: - Да в Трифонове, к Фекле, не заходи, -наказывала мне, -не надо тебе сегодня к ней, ох не надо... "Что то тут не так" -думал я шагая вдоль речки Бобровки в сторону города. По пути Трифоново. Там у тетки Феклы несчастья сыпались одно за другим. Умер дядя Степан, затем младший сынишка Леонид. После окончания офицерского училища в Свердловске Павлу' присвоили звание лейтенанта и отправили на фронт. Это то же не предвещало _ничего хорошего. Я не мог пройти мимо теткиного дома, ноги мои сами завернули в Богатый Угол. Еще в воротах я почувствовал что-то не ладное: в доме было много женщин. Тетя обливаясь слезами указала мне на бумажку лежащую на столе. Так я впервые увидел официальное извещение о гибели на фронте - «похоронку». «В бою за социалистическую Родину лейтенант Голубков Павел Степанович пропал без вести». ...Передавая брату принесенную мною свидетельство об образовании пришлось поведать ему и горькую весть. Мама после особенно сокрушалась: "С тяжелой ношей ушел Флегонт...не надо было тебе заходить, после бы в письме написали..." Тяжелые и непонятные слова в похоронке - пропал без вести таили в себе хоть маленькую, но надежду. Но и ее исключил вскоре земляк воевавший вместе с Павлом. "Товарищ Голубкова! -писал он в письме, -Вы простите меня, что я называю Вас не по имени, так как я Вашего имени не знаю. Но знаю Вас через сына Павла, с которым я вместе учился и работал в одном депо..." И дальше шли тяжелые строки не оставлявшие матери надежд: «Ваш сын погиб смертью храбрых, не отступил ни одного шага назад. Он бился до последней капли крови и погиб 26 августа 1943 года. Вас извещает сосед, проживал я в Кислянке (деревенька рядом с Тригфоновой) Демин Петр К. В письме Демин передавал привет своей матери Деминой Марии... Прискорбно, но это было последнее послание родным. Как свидетельствует ныне Книга Памяти всего лишь через месяц «Демин Петр Константинович младший лейтенант 1924 года рождения погиб 30 сентября 1943 года".

[close]

p. 11

9 А в эти дни мой брат Флегонт попал в то же пехотное офицерское училище в Свердловске, которое закончили и Павел и Петр. Правда училище несколько раз меняло свое название, но старые преподаватели помнили бойкого курсанта Голубкова, которому при выпуске присвоили за явное присутствие у парня "командирской жилки", сразу звание лейтенанта. Помнили даже любимую его поговорку: - Я парень трифоновский... Нам трифонятам все по плечу... При отправке в действующую армию, именно ему поручили сопровождать команду сокурсников со звездочками младших лейтенантов. Брат писал домой что командиры - преподаватели очень жалели Павла и на занятиях приводили его в пример новым молодим курсантам. В годы войны младших командиров в училищах готовили по уско­ ренной программе. После окончания курса перед отправкой в часть, нео­ жиданно, дорогим подарком Флегонт в новенькой офицерской форме с одной звездочкой на погонах появился дома. - Мелкокалиберный майор! - отчеканил он отдавал нам честь, Увольнение на сутки. Помню как утешал брат приехавшею к нам увидеться с племянником тетю Феклу. Перед нами был военный человек, идущий по пути погибшего брата. Тетю Феклу особенно тогда тронули офицерские погоны на плечах племянника: - Вот оно, слава богу, старое возвращается... Мой первый муж тоже воевал с германцем в таких же погонах. И за что это всех молодых бьют на войнах. Слезы текли по ее щекам. Она плакала о сыне и тревожилась за племянника. Вечером мама и тетя, перекрестив крестным знаменем,усадили Флегонта в свердловский поезд. Долго стояли они на перроне обнявшись: - Не надо было давать им имена погибших дядьев. Видимо это не приносит им счастья! Тогда в свободное время я увлекался рисованием, брал даже уроки у эвакуированной в наше село художницы, меня по просьбе родных и знакомых занимался копированием портретов с фотографий. Многие хотели чтоб тот кого проводили на войну хоть со стены поглядывал на свое семейство. В войну бумаги в продаже не было, приходилось довольствоваться чистой стороной старых плакатов. На таком листе я и изобразил Павла в форме курсанта военного училища.

[close]

p. 12

10 Художник из меня не ахти какой. И как я не старался не смог как хотелось вывести лицо на портрете. Никак не устранялся на лице какой то непонятный мне дефект. «Совсем похож, - оценила все же мою работу тетя Фекла, - только вот что то у него с виском... У же не ранен ли в это место?» Место портрету мать выбрала рядом с иконами. Теперь творя молитвы она одновременно разговаривала с сыном и богом. Сердце матери не могут убедить грубые по сути слова, не совместимые с жизнью, и даже с войной - "пропал без вести ". Почему' человек ушедший из дома защищать свое родное отечество должен пропасть, да еще без всякой вести? И тетя Фекла обращалась в мыслях и молитвах к богу. Она была глубоко верующим человеком. Но что у него просить? Став на колони перед образами она молила бога успокоить душу ее родного воина Павла. То вдруг пугалась своих мыслей: «Да как это я могла поверить этой дьявольской бумажке". И тут же молила у бога прощения и обращалась к нему' уже со словами молитвы за здравие своей кровинушки: "Все таки написано, не убит, а просто где то без вести, неизвестно где потерялся...» ...Далеко от деревни Трифоновой перекатывался огненный вал войны. Что там творилось — неведомо престарелой женщине. И все же чаще сын виделся живым, прошедшим через этот ужасный ад. Где он. что с ним? «Если жив хоть бы весточку прислал.» - молила она бога. И бог услышал ее...Писала девушка из Черниговской области. Она сообщала что у нее есть записка и что она ее пошлет как только убедится что именно это та мать которой адресована крохотная писулька. Что это: молитвы матери дошли до господа бога? И сын подает ей весть и надежду'?" Разумеется что сразу же дочь Юля написала в Чернигов и мучительные бессонные ночи ожидания оборвались только с получением ответа. 21 апреля 1944 года студентка Галя Каменская прислала в Трифонову второе письмо: "Здравствуйте Фекла Илларионовна! Ваше письмо я получила. Мой поступок такой горячей благодарности не стоит! Я сделала то что сделала бы каждая советская девушка на моем месте. Вы просите описать Вам все подробно. Дело произошло так. Осенью 1943 года когда наш район был оккупирован немцами мимо нашей станции везли эшелон с военнопленными. В это время мы

[close]

p. 13

11 недалеко от железнодорожных путей убирали картофель с заводских полей. Вдруг увидели что поезд встал среди пути в связи с тем что был закрыт семафор. Мы бросились туда. Несколько вагонов было забито досками и окошка закручены проволокой. У всех вагонов стояла стража. Нас к полотну близко не подпускали. Но не взирая на угрозы стражи мы пробрались к вагонам и помогли им чем могли. Один из пленных сообщил нам, что взяли их в плен под Черкассами человек 60. Подбодрил нас. сказал что красные войска не далеко, скоро освободят нас. Я подбежала к другому вагону. Оттуда послышатся голос, который сказал, что бросит записку и очень просил, что если нас освободят, чтоб я переслала ее к его родным. Он бросил записку на синей бумаге, но полицаи увидел и забрал. Как я не умоляла его, как не просила - он не отдал, Около вагонов поднялся крик, плач, истерика и немецкий начальник эшелона нас от вагонов отогнал, приказав стрелять. Спу стя несколько часов, по возвращению с работы по путям, я нашла другую записку', но уже писанную на. белой бумажке. Я не знаю написал ли он другую, тот что кинул первую, или это уже другой, ваш Паша бросил. Это было 4 октября. Я эту записку' сохранила и после вступления Красной армии к нам решила вам написать о судьбе вашего сына. Лично я его не видела их потом к окошку подбежало очень много, и какой он я не знаю. С ними в вагоне были и мертвые и тяжело раненые и совершенно здоровые. Вот и все что я могу сообщить." Украинская девушка сообщала и о своей судьбе: " Мы были оккупированы 2 года и 8 месяцев. Сколько ужасов пришлось пережить, сколько страшного увидеть. Много людей погибло у нас. За малейшее слово, за связь с партизанами, за малейшие подозрения в сочувствии Советской власти - вешали и убивали. Так погиб и мой отец. Каждую .весну' происходили по три-четыре вербовки в Германию . Это было ужасно. За молодежью охотились, как за зверем. Приходилось по целым неделям сидеть по ямам и чердакам, и то не дома, потому что дома перерывали мышьи норы. Я каким то чудом спаслась. Но ничего все пережито. С этим письмом пересылаю и записку вашего сына, надежды не теряйте... С быстротой молнии разнеслась по деревне весть о письме: «Павелко Степанихе письмо прислал» Слухи росли как ком снега. Удивлялись: как это так - письмо с той стороны фронта? . . Слухи дошли до местного управления КГБ. Те подослали человека - записку изъяли. Но что можно было высосать из нескольких слов: «Кому попадет эта записка прошу когда придут наши сообщить

[close]

p. 14

12 обо мне что я жив и здоров по адресу: Свердловская обл. Егоршинским район село Большое Трифоново Голубковой Фекле Илларионовне». Чекистов, вероятно смущало слово «здоров», но к семье не придирались, может ждали дальнейших событий. И они наступили Путь к обрадению Близилась весна, победного года. Тетя Фекла обычно днем была дома одна, дочь Юлия работала неподалеку в пищепромкомбинате. В тот день затопив печь тетя заполнила чугунок картошкой, залила и потяну лась за ухватом... - Эй, Степановна. - тебе письмо... - остановил ее знакомый голос за дверью. Птицей встрепенулось сердце матери, услышав радость в голосе почтальонши. Ночью она видела добрый сон и ждала днем чего- то хорошего. Захотелось кинуться во двор: может от Павелка что? Но ноги не двигались, что- то остановило ее на месте. Может опять повторят свое «без вести». В который уже раз. Распахнулась дверь. В руках девушки белел помятый треугольник. Когда тетя развернула письмо, ее поразило как током: хотя и была неграмотной, она узнала почерк. Так Павелко писал в школьных тетрадках. Туман застелил глаза, пол под ногами пошел крутом. Почтальонша подхватила выпавший из рук листок: - Здравствуй мама и Юля! Давно не писал вам, -читала почтальонка. Сердце матери радостно встрепенувшись отдалось в груди сладкой болью. Ей показалось что это говорит сам Павелко: - Мама, мама, я жив, я вернусь... ... Девушка ушла, оставив Степаниху один на один с радостью. Тетка с ухватом в руке бесцельно крутилась по избе. Она то целовала письмо, прижимала его к сердцу, то поднимала глаза к иконам и висевшему на стене портрету', но не видела их от слез: - Господи! Услышал мои молитвы... Радость постепенно овладевала всем ее существом, переполняла, куда- то торопила, звала, требовала какого-то выхода. Вернувшись на кухню Степаниха подцепила ухватом чугунок, долго смотрела на огонь в печи и вместо того чтобы пододвинуть варево в печь, подхватила его и медленно поверну лась к двери. Так она оказа­ лась на улице. Соседки, увидев Степаниху, как то особенно торжественно

[close]

p. 15

13 шествующую с чугунком на ухвате посреди улицы, выскакивали из изб. Тихонько подходили и не понимая что стряслось с их товаркой шли следом. Так прошагав улицу шествие остановилось у пшцекомбината где работала дочь. Увидев мать Юлия выскочила навстречу', удивленно оглядывая странную картину. Выставив вперед чутунок на ухвате как то торжественно стояла мать. Ветер трепал ее седые волосы. Сквозь уже привычное выражение горя на материнском лице проглядывало что-то похожее на улыбку. До слуха Юлии донесся шепоток: - Не выдержала, милая, рехнулась видно умом, такого сына потерять. Смысл страшной догадки дошел до сознания Юлии. Надорванный. хватающий за душу' вопль повис над перекрестком: -Ма-ма! Дочь бросилась к матери. Из вышибленного чугунка покатились по дороге мокрые картофелины. -Мама, что с тобой? Уткнувшись дочери в плечо и почуяв родное тепло тетя Фекла заплакала. По щекам потекли слезы, всхлипывая она с трудом прошептала: -Жив, жив, Павелко! И затем уже громче ее непослушные губы выговорили, услышанные всеми слова: - Жив, мой Павелко... Письмо прислал. Ухват выпал из ослабевшей руки, ударился о валявшийся в пыли чугунок. Короткий звук окончательно привел Степаниху в себя. Она уже осмысленно оглядела дочь и соседок. Все плакали. После этого дня тетя Фекла прожила долгие годы. Она дождалась сына, успела понянчиться и с внуками. Но все эти годы страдала здоровьем. Приходя на прием к врачу каждый раз объесняла причину своих недугов: - Это я болею от сильного обрадения... А тогда в сорок пятом году на следующий день после получения письма она собрала все документы о смерти Павла, заскребла остатки пенсии, которую ей выдавали за погибшего сына и ушла в район - Забирайте деньги, похоронку - жив мой сын. -Да не торопитесь Вы, -возражали ей, - вот придет официальное сообщение тогда все и оформим. - Ну нет, чтоб при живом то сыне, я буду за его смерть деньги

[close]

Comments

no comments yet